Однажды она меня кинула. Отдала, поточнее, поменяла; а на данный момент разумею, что просто кинула.
Ей лет 05.июн. Она чуть выглядывает из-за прилавка в «Детском мире» и сходу видит меня. Она глядит восхищенными очами. Ещё бы!Мои голубые глаза обрамлены пышноватыми мягенькими ресничками, а удивительные волосы с таковым же голубым блистанием уложены щепетильными длинноватыми локонами. Платье было слегка розовым, такового же цвета воздушные панталончики, узорчатые белые носочки и туфельки, благоухающие новой мягенькой пластмассой. Все это совершенство в руках продавщицы она осматривала, не решаясь даже дотронуться.
— Что желаешь?— спросил её отец.
— Куколку, — ответила она таковым гласом, будто пределом всех желаний был пупсик в бурой ванночке.
— Выбирай, дочка!Любую!
Она теснее глядела на меня, а я — на неё.
— Эту!— выдохнула девченка, труся от собственного выбора.
— Губа не дурочка, − усмехнулся по-доброму отец, направляясь к кассе.
Одно из немногих моих ясных воспоминаний опосля магазинной полки соединено с тем летним днем: с незапятнанными мокроватыми улицами, мягко плывущими по ним зеленоватыми жигулями и девченкой. Она бережно держала меня на острых коленках, и её глаза светились, а уши пунцовели от счастья.
Откуда взялось имя Настенька?Может быть, оно было написано на картонной коробке, а быть может, меня так окрестили в честь девочкиной бабушки Насти. Бабушка была старая, худенькая, беленькая и чистенькая, как волшебница из басни про цветик-семицветик. Наверное, потому это имя мне сходу чрезвычайно понравилось.
Мы были неразлучны. Вместе гостили летом в деревне, а в город я ворачивалась на лучшее в комнате место — связанную бабушкой Настей салфеточку на комоде.
С данной салфеточки я единожды исчезла... Не по собственной воле, нет. Своими руками поменяла меня девченка на высшую и, как на данный момент вспоминаю, совершенно не привлекательную куколку подруги. Та куколка умела плаксиво разговаривать «мама» и ходить. Она коряво переставляла ноги, держась за руку собственной твердой прохладной ладошкой. «Мама» я тоже разговаривать умела, а вот ходить не выучилась до сих пор. В общем, нами обменялись.
На иной день мать моей девченки выяснила про таковой, казалось, выгодный размен и порекомендовала попрытче возвращать куколку домой, пока папа не увидел её исчезновения. Длинная куколка, схоже, тоже была рада возвращению, и пока девченка вприпрыжку поднималась с ней на 4-ый этаж, «маму» ни разу не позвала. Я же восседала на журнальном столике около телека с громадным завязанным днем белоснежным бантом. Стол был прохладным и скользким, и я теснее тосковала по бабушкиной мягенькой комфортной салфеточке. Как лишь был развязан бант, девченка с красноватыми пристыженными ушами пустилась домой, прижав меня так сильно, что даже ощущалось какое-то неприятное волнение в её животике.
Ещё через год отца девченки не стало. Она вопила в моё шелковое платье, на котором чрезвычайно живо высыхали слезы. Я печально усмехалась ей розовыми пухленькими губами и долготерпеливо подставляла свое малюсенькое резиновое плечо.
Сейчас я живу на книжной полке. У меня сейчас не совершенно лишь салфеточка, но и шляпка соединены по журнальчикам моды девочкиной матерью, теснее ставшей бабушкой. Повзрослевшая девченка издавна не снимала меня с полки. Взглянет и − как будто ей нерасторопно отчего-то − отвернётся. А я постоянно ощущаю её успехи и неудачи, удовлетворенность и переживания. Всё это видно на моём побледневшем лице, с когда-то подкрашенными красноватым лаком губами. Спросите у девочкиной матери!